Из небытия - Анастасия Шадрина

Эйдан медленно затянулся, глаза его на миг потемнели. Сандер склонил голову чуть набок и метнул на него быстрый взгляд. Молчаливое понимание мелькнуло между ними.

– Ты знаешь, где Архонт Света и его последователи затаились? – сдержанно спросил Сандер.

– По слухам, у Вечности Света в Эстерии есть очень могущественные покровители. Они обосновались в столице – Далере. Говорят, там есть тайный квартал под названием «Сад Исхода». Вход туда даже знатным вельможам заказан. Там они проводят ритуалы, а высшие лорды Эстерии делают вид, что ничего не происходит.

– Мы можем послать дипломатическую делегацию, – после недолгой паузы, предложил Сандер. – Маленькая, официальная группа с тайной миссией.

– Хорошая идея, – согласился Эйдан. – Когда можно будет реализовать это?

– После окончания зимы. Сейчас море слишком буйное, не стоит рисковать людьми, – ответил Сандер, а затем перевёл взгляд на Лирана. – У тебя есть предположения, кто из вельмож Далера связан с «Садом Исхода»? Нам нужно знать, кого опасаться, а на кого можно надавить.

Лиран на миг задумался, а затем уголки его губ изогнулись в лукавой ухмылке.

– Я могу написать список, – протянул он, голос его звучал нарочито устало. – Но, увы… в этом мрачном, холодном месте мои руки продрогли так, что пальцы еле слушаются. Писать в таком состоянии непросто. Да и память… – он театрально съёжился, согнувшись на лавке. – Ах, если бы у меня было тепло и покой, я бы вспомнил куда больше.

Сандер насупился. Он шагнул ближе, плечи его напряглись, и казалось, ещё миг и он выжмет из Лирана признание силой. Но в этот момент Эйдан положил ладонь ему на плечо и мягко остановил.

– Спокойно, – сказал некромант и повернулся к инквизитору – Хорошо. Я распоряжусь, чтобы тебе выделили комнату, – Эйдан протянул руку, на его губах мелькнула легкая ухмылка. – Это будет началом нашего… плодотворного сотрудничества.

Лиран замер, изучая его взгляд. Но в конце концов их ладони сомкнулись. Дым от курительной трубки лениво клубился в воздухе, окутывая инквизитора прозрачной пеленой.

Последний танец

Девушка с тёмно-рыжими волосами сидела, слегка обняв мандолину, среди разбросанных по полу разноцветных подушек. Кончики её тонких пальцев ласково скользили по струнам, рождая тихую мелодию, от которой сжималось сердце, а душа будто вырывалась к звёздам. Звуки плавали в воздухе, переплетаясь с тёплым ночным ветром, который пробивался через распахнутые двери балкона. Поток воздуха развевал её волосы, играя ими, словно пламенем в ночи. Она подняла взгляд на юношу, сидевшего рядом. Он не сводил с неё глаз, в которых застыла немая жажда видеть её, слушать, быть с ней каждое мгновение.

– Прошу, не отвлекайся на меня, Лайреа. Сыграй ещё… – его голос был мягким, почти умоляющим. Он придвинулся ближе и позволил пальцам скользнуть по её плечу. Ткань платья плавно сползла, обнажив розоватую кожу, на которой он оставил нежный поцелуй.

Лайреа улыбнулась, в её глазах мелькнула грусть.

– Ты мой лучший зритель, Вильгельм, – прошептала она и провела ладонью по его густым волнистым волосам, в которых отражался тот же оттенок, что у неё самой. – Мне будет тебя не хватать.

– Так не уезжай, – горячо возразил он, хватая её пальцы и прижимая их к своим губам. – Тебя никто не гонит из замка. Даже моему вечно недовольному отцу нравится твоя музыка. Останься. Я готов всё что угодно положить к твоим ногам. Скажи только, что желает твоё сердце, любовь моя?

Она отстранилась, не вырывая руки, и устремила взгляд к звёздному небу за балконом. Ночь расстелила перед ней бескрайние дали, маня свободой, зовом странствий, туманной мечтой.

– Ты знаешь чего… – её голос дрогнул. – Аргенштайн – это золотая клетка. Если я останусь здесь, то лишусь себя.

– А как же я? – сдавленно спросил он. В его словах было больше боли, чем упрёка.

Она повернулась, её карие глаза вспыхнули в свете свечей, и хитрая улыбка тронула губы. Лайреа склонила голову ему на плечо, позволив своим волосам упасть огненной волной на его грудь.

– Тогда поехали со мной, – прошептала она едва слышно. – Всё равно трон займёт твой брат. Ты же можешь быть свободным от государственных оков.

– И что же мы будем делать? На что жить? – ухмыльнулся он.

– Выступать, – её губы изогнулись в улыбке. – У тебя чудесный голос, Вильгельм. Я научу тебя играть на мандолине. Будем странствовать от города к городу и только мы будем хозяевами своей судьбы.

Он тихо рассмеялся.

– Ты неисправимая мечтательница, – сказал он и осторожно провёл рукой по её волосам.

– Что поделать, если нам остаётся лишь это, – вздохнула она и тут же подтянула его ближе, уложив голову себе на колени. – Закрой глаза, солнце моё, – её голос был мягким, почти колыбельным, пальцы скользили по его лицу, вычерчивая невидимые узоры.

Вильгельм послушно подчинился. Его дыхание замедлилось, а по коже пробежали мурашки. В этом мгновении для него существовала лишь одна она. Лайреа чуть наклонила голову и, покачиваясь, начала петь. Голос её был чистым и печальным, как осенний ветер, что проносится по опавшей листве:

– Две птицы горели любовью в сердцах,

Две птицы мечтали, паря в облаках.

Одна лишь хотела жить ближе к земле,

Чтоб было тепло птенцам в темноте.

Другая хотела плыть в солнца лучах,

Свободно, беспечно летать в небесах.

Так шла скоротечная дней череда,

И грёзы тянули их через года.

Они понимали, что не навсегда,

И скоро прощаться настанет пора.

Любовь их была мимолётна, как стих,

Но вот бы подольше продлить этот миг…

Ночь тянулась бесконечно, обвивая их то жаром поцелуев, то прохладой лунного света. А утром, когда первые лучи солнца разлились по залу, подушки на полу ещё хранили её тепло и тонкий запах лаванды, но её самой уже не было. След Лайреи исчез из жизни Вильгельма так же внезапно, как и появился. С тех пор она жила только в его памяти и во снах. Ночами он слышал её голос, зовущий его в неведомые края, видел рыжие волосы, развевающиеся на ветру, и чувствовал ту же боль утраты, что поразила его сердце в то утро.

***

Вильгельм распахнул глаза от резкого звука. Одна из струн мандолины жалобно оборвалась, звякнув в утренней тишине. Куинн сам дёрнулся от неожиданности, его пальцы замерли. Монарх сидел за тяжёлым дубовым столом, заваленным свитками и кубками. Ранее, когда шут тихо заиграл, напев оказался настолько убаюкивающим, что Вильгельм незаметно для себя задремал, склонив голову на ладонь.

– Извините, Ваше Величество, – тихо произнёс он, торопливо меняя струну. – Не хотел тревожить ваш сон.

Король медленно провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть с него остатки сна, и тяжело выдохнул.

– Кошмар приснился? – осторожно спросил шут, поднимая на него карие глаза.

– Нет… – Вильгельм безрадостно усмехнулся, в голосе проскользнула хрипотца. – Призрак прошлого.

Он наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и какое-то время задумчиво смотрел в окно. За стеклом зима неохотно уступала свои позиции: снег серыми островками таял на крышах, с карнизов капала вода, а на деревьях в саду уже робко набухали первые почки.

– Я никогда этим не интересовался, – наконец сказал монарх, пристально взглянув на Куинна. – Но скажи… кто научил тебя так играть?

Шут на мгновение замер, пальцы крепче сжали корпус мандолины. Он отвёл взгляд в сторону, и на лице его скользнула печаль, быстро скрытая привычной улыбкой.

– Моя мать, – произнёс он негромко. – Единственное, что у меня осталось от неё – это талант к музыке.

– Ты никогда о ней не говорил, – сдержанно заметил Вильгельм.

– А зачем? – он опустил взгляд на струны. – Вам не стоит забивать этим голову. К тому же я смутно её помню. Она умерла от лихорадки, когда мне было семь.

Шут на миг замолчал, а потом добавил